«Подарила часть себя, чтобы спасти чью-то дочь»: тюменка стала донором костного мозга для малышки — как

«Я только что подарила часть себя, чтобы спасти чью-то дочь. Это самый важный поступок в моей жизни», — так начала свой рассказ тюменка Дарья Прокофьева. Утром 28 октября она проснулась в операционной НМИЦ онкологии имени Петрова в Санкт-Петербурге после того, как часть ее костного мозга пересадили маленькой девочке, которую она никогда не видела. О том, как проходит забор донорского материала и восстановление после донации, можно ли познакомиться со своим реципиентом, Дарья рассказала 72.RU. Далее — от первого лица.

— Всё началось два года назад с простого решения: сдать кровь на типирование и стать потенциальным донором. К этому подтолкнула реклама: увидела ее, стала изучать этот вопрос и поняла, что да, я могла бы быть донором костного мозга. Тогда это казалось таким абстрактным, далеким.

Подала заявку через «Госуслуги», съездила на станцию переливания, где у меня взяли кровь на типирование. А в конце этого лета мне позвонили и сказали: «Вы совпали с реципиентом, которому нужна пересадка». Узнала, что это ребенок, девочка двух лет, для которой нужен именно прямой забор костного мозга. Звучало это немного страшно. Но когда ты понимаешь, что от тебя зависит, будет ли этот малыш жить, все страхи уходят. Мысль о том, что где-то есть семья, которая смотрит на свою спящую дочь и надеется, — сильнее любого волнения.

— Из федерального регистра доноров костного мозга со мной связались 9 сентября, на следующий день я подтвердила свое согласие. В начале октября со мной связались из больницы в Питере, а 23-го я была уже там. Перелет и проживание мне оплатили. За чей счет — не знаю. Когда приехала туда, написала заявление на компенсацию этих расходов. И всё получила как бы от лица больницы.

Могу ошибаться, но, по-моему, все эти процедуры оплаты проходят через фонды. То есть реципиент обращается к фонду за поддержкой, и там уже через фонд оплачивается активация донора, его проживание, перелет к месту забора и так далее. То есть, насколько я знаю, это всё происходит через фонды.

— Первую часть анализов я сдавала в Тюмени, потому что после того, как произошло совпадение, его нужно было подтвердить. То есть я повторно пришла на станцию переливания крови, у меня снова взяли несколько пробирок и направили на повторное типирование. И только после того, как совпадение подтвердили, сдавала общий биохимический анализ крови.

По приезде в Питер прошла обследование — профиль для госпитализации, куда входят анализы крови, мочи, УЗИ органов малого таза, флюорография и ЭКГ. Когда шла по коридору детского онкоцентра, думала: «За одной из этих дверей она. Та самая девочка. И, возможно, сейчас ей больно и страшно, но скоро мы ей поможем».

В последующие дни я тоже сдавала кровь, в том числе на определение ее группы. Мне ставили препарат, который стимулирует рост стволовых клеток. Врачи контролировали, чтобы он рос и был достаточным. Есть у этого препарата побочка: ломота в теле, слабость, сонливость, и это всё я на себе ощутила. Но все болевые синдромы снимались с помощью обезбола. Поэтому у меня были силы погулять по Питеру, где я оказалась впервые.

Первые четыре дня я прожила в городе, и только за день до операции приехала в больницу, ночевала там. Отдельных палат для доноров в ней нет, и меня заранее предупредили, что находиться там длительное время морально тяжело.

— Операция состоялась 28 октября: часть моего костного мозга врачи забрали через пункцию, то есть напрямую из кости под общим наркозом. Это безопасно для донора, клетки полностью восстанавливаются. А для реципиента — новый шанс на жизнь.

Мне не было страшно, наверное, больше переживали мои родные и близкие. Переживала только за то, чтобы мои стволовые клетки [у девочки] прижились. Сама процедура вместе с вводом в наркоз, вывода из него и так далее длилась 40 минут. После операции сохранялись болевые ощущения в местах проколов, в целом же я чувствовала себя хорошо. Выписали меня 29 октября, а 30-го я была уже в Тюмени.

— К сожалению, на законодательном уровне я не имею права что-либо знать о своем реципиенте — так же, как он обо мне как о доноре. Точнее, мне известно только то, что это ребенок и что ему два года. Думаю, схожая информация у родителей девочки есть и обо мне: пол, возраст и всё. Через два года по обоюдному согласию мы можем встретиться.

Как правило, согласие ожидают от реципиента. Пауза выдерживается, потому что есть определенный срок приживаемости костного мозга. И если вдруг что-то произойдет, чтобы донор, так скажем, себя не винил.

Через полгода я смогу у лечащего врача поинтересоваться самочувствием девочки, и обязательно это сделаю. А еще можно обменяться обезличенными письмами, как мы и сделали еще до донации. Мама ребенка написала письмо мне, я — ей. Обменялись ими с помощью врачей.

— Сейчас всё позади. Я уже восстанавливаюсь. И самое главное — я знаю, что где-то в больнице мой костный мозг уже начинает работать в маленьком теле, создавая новую, здоровую кровь. Возможно, однажды родители девочки смогут рассказать ей, что где-то есть женщина, которая очень ее любит, даже не зная в лицо.

Я написала это не для славы, а чтобы каждый, кто читает эти строки, понял: стать донором — не страшно. Это не больно. Но это та самая магия, когда обычный человек может подарить целое будущее ребенку. И не только ребенку! Вступайте в регистр. Спасайте жизни. Это чувство ни с чем не сравнимо.

Есть и другие жители нашего региона, которые стали донорами по велению души и сердца. Вот их вдохновляющие истории:

• Тюменка стала донором костного мозга в память о дочке, умершей от лейкоза. Она ждала этого 12 лет;

• «Надеюсь, мы с ней встретимся»: фельдшер из Тюмени спасла жизнь девушке, став донором костного мозга;

• Ждал звонка больше восьми лет. Как тюменец стал донором костного мозга — личный опыт.