«Перерожденные личности». С какими психологическими травмами приходят с СВО тюменцы и как им оказывают помощь

Вернувшиеся с СВО солдаты отличаются от тех, кто воевал в Афганистане и Чечне. В бою используют другие технологии, и это отражается на психике военных. «У нас получаются какие-то киборги», — говорят специалисты проекта «Навигатор по мирной жизни». На протяжении полугода они помогали солдатам из Тюменской области адаптироваться к жизни на гражданке.

С какими проблемами приходят с СВО тюменцы, почему система помощи еще не готова справиться с таким количеством вернувшихся и к чему это может привести? Поговорили об этом с доктором психологических наук, профессором МГУ Викторией Аршиновой и куратором проекта в Тюмени Натальей Неделько.

В рамках проекта специалисты работали с вернувшимися с СВО бойцами, их женами и детьми. У семьи солдата на фоне стресса формируется ПТСР, поэтому помощь психологов им тоже нужна.

— Сегодняшняя современная военная ситуация, хоть и некоторые представители братств спорят, другая. Сейчас используются современные технологии — ни в Афгане, ни в Чечне с воздуха атаки не было. На СВО же человек находится как на витрине, то есть это очень серьезное напряжение, глубочайший стресс. И если продолжительное время это человек переживает, он возвращается другим, — считает Наталья Неделько.

Про бойцов Виктория Аришинова говорит: «Это пришли другие люди. Это перерожденные личности». Но с этим согласны не все представители боевых братств, среди которых участники конфликтов в Чечне и Афганистане.

— На тех, кто приходит из зоны боевых действий, взгляд такой: «Ну да, что-то с человеком произошло. Но здесь-то у нас мирная жизнь». Мы как бы изначально признаём, что ничего страшного в этом нет. А на самом деле это пришли другие люди. Это перерожденные личности. Может быть, они в той же оболочке, — добавляет Виктория Аршинова.

Из-за этого привлечь участников в проект было сложно. Контакт наладили с санаторием «Тараскуль», где проходят реабилитацию солдаты, с департаментом труда и занятости и советом ветеранов в Тобольске — они приводили в проект нуждающихся в помощи.

— Представители некоторых братств сказали: «Платите нам, и мы будем к вам отправлять». Есть еще братство, которое сказало: «Полгода? Да что вы сможете сделать?» К примеру, на круглом столе руководитель, когда психиатр свою услугу презентовал, сказал: «Да к вам попадешь — и это на всю жизнь. Вы там со своими таблетками». И он же сказал: «Военная операция такая же, как и раньше, ничего не поменялось!» — говорит Наталья Неделько.

— Какие особенности работы именно с участниками СВО, в отличие от работы с теми, кто был участником других конфликтов?

— Первое — периодичность. Они у нас все-таки периодически приезжают из зоны СВО и обратно уезжают туда. Ожидание того, что их снова там ждет, не дает основания здесь работать. Нет определенной программы, которая будет сопровождать участников СВО на протяжении всего этого периода. Нет условий сопровождения, и это проблема.

Вторая особенность: одни переживают технологический стресс. Такого опыта у человечества еще не было. Мы готовы к традиционным военным действиям, а к технологическим — нет. Мы здесь получим не просто ПТСР, а К-ПТСР. То есть дальше будет научное, медицинское и жизненное явление. Какие-то киборги у нас получились, я бы сказала, — объясняет Виктория Аршинова.

Если у меня стресс, ценности уже не работают, как раньше. Духовность и ментальность в стрессе не работают. Надо просто выжить. Когда человек попадает в мирное время, его жизнь окружена другой информацией, он не может переключиться от полученного стресса на СВО. Поэтому он не в состоянии принять ценности мирного времени, и с ними необходимо работать, выстраивая ценностно-смысловые структуры, — объясняет Виктория Аршинова.

— Также идет информационная война, международная информационная агрессия, где сформированы коалиции многих стран с потоками агрессивной, разрушительной новостной повестки, — добавляет Наталья Неделько.

— Кто может работать с вернувшимися?

— В сфере подбора психологов нужно вести серьезную работу. Психологи, которые будут работать с бойцами, — это высшая лига. Наш проект показал, что специалисту нужны определенные личностные компетенции и жизнестойкость в первую очередь. Далеко не каждый, кто имеет диплом военного психолога, сможет работать с теми бойцами, которые сейчас приходят.

Второе: сейчас пошла какая-то штамповка военных психологов. Когда берут детского психолога, где-то он прошел курсы, и этому специалисту дают диплом. Для качественной работы как военного психолога, думаю, что должен быть клинический психолог, который прошел обучение и имеет практику работы с прошедшими военное служение, — объяснила Наталья Неделько.

— С какими еще проблемами участники СВО обращаются к вам?

— Это в первую очередь тревожность, агрессивная импульсивность. Когда человек не справляется с тем, что в какой-то момент он может вспыхнуть. Когда человек уходит туда и зарабатывает одни деньги, он возвращается сюда, и у него обостренное чувство несправедливости возникает.

Конечно, хорошо, что запустили такие проекты. Например, они дают возможность участникам СВО после демобилизации работать в госуправлении. В эту область сейчас рвутся все подряд. Все считают, что они способны управлять. Система сопровождения, мне видится, должна выстраиваться на местах. Сотрудник военкомата может предоставлять информацию о трудоустройстве для тех, кто возвращается. Должна быть какая-то входящая норма с учетом гражданских и военных достижений. Не всегда значит, что если военный участвовал в СВО, то он может быть управленцем, — делится Наталья Неделько.

— Расскажите подробнее про ПТСР. Вы упоминали, что в сегодняшнее время этот синдром «трансформировался».

— Современное ПТСР обладает не просто своими проявлениями, которые многим известны. Это тревожность, импульсивность, быстрые изменения в мировоззрении. Разберем подробнее.

Первое: тревожность и импульсивность. Человек избегает своих чувств. Он не хочет разговоров об этом, не хочет ходить туда, где о чувствах будут говорить или будут вспоминать о его травме. Когда человек находится на поле боя, в сложных драматических ситуациях, первое, что говорит его мозг: «Ты должен выжить и сориентироваться, где ты находишься». Внутри человека постоянно находятся эти две составляющие, которые постоянно готовы войти в жизнь, даже в мирное время. То есть на все ситуации неопределенности ветеран боевых действий реагирует «Выживай! И ориентируйся! А это значит, везде враги и необходимо срочно принимать решения для выживания.

Второе: меняет мировоззрение и, как следствие, свое поведение. Человек хочет изолироваться и не иметь с нами ничего общего. Обычные задачи, которые человек выполнял в мирное время, становятся трудными. Начинается злоупотребление веществами и алкоголем.

Следующий пример измененного мировоззрения — негативное мнение о себе. Если вы только коснетесь этого человека, он скажет о себе много гадостей. Он в себя не верит, считает, что сильно изменился. Такие же отрицательные мысли у него об окружающем мире, его близких. Реальность для него — опасная среда, по его мнению. Поэтому так сложно им со стороны оказывать помощь. Они ее неохотно принимают.

Также присутствует неспособность испытывать положительные эмоции, потому что остается сильная моральная травма после участия в боевых действиях. К проявлению моральной травмы относятся вопросы, когда военнослужащий спрашивают у себя самого: «Что я там делал? Зачем я там был?» При этом ветеран испытывает чувство вины и стыда.

При ПТСР возникают флешбэки: мозг не справляется с тем, что на него свалилось, и возвращает в наиболее травматические события. Это может случиться и во сне, и наяву.

Расскажу случай в метро, который произошел два месяца назад. Мужчина ехал в начале вагона, я находилась в середине. Смотрю: люди сначала начинают сторониться, потом разбегаться. И в это время вижу, что по вагону подскакивает мужчина лет тридцати, как будто стреляют по его ногам. И нас, то есть толпу пассажиров, которая для него представляет опасность, начинает загонять в другой конец вагона. Он машет руками, кричит: «Идите, идите!» Затем хватается за поручни, чтобы ногами выбить окно. Я понимаю, что его «накрыло» и надо что-то делать. Я резко подошла к нему, взяла его за руки и сказала: «Спокойно! Ты здесь». Вскоре останавливается поезд, говорю: «Идем!» В таком состоянии человек понимает только приказ. Мы вышли с ним на улицу. Свежий воздух помог, и человек, который прожил флешбэк, пришел в себя, — говорит Виктория Аршинова.

— Знаю, что есть люди, которые ходят к участникам СВО домой после их возвращения и сообщают о возможности получить психологическую помощь. Насколько это эффективно и что бы вы изменили для того, чтобы таких мужчин, как вы встретили в метро, было меньше?

— Нужны специальные программы. Также для этого необходимы отдельные информационные «рупоры» от НКО. К хождению по домам я бы отнеслась отрицательно. Некоторые ветераны могут подумать, что их хотят завербовать в различные преступные организации. Также еще существует похищение бывших военных, потому что те имеют боевой опыт, — говорит Виктория Аршинова.

— Люди с какими качествами могут адаптироваться к мирной жизни, а кому все-таки помощь необходима?

— Жизнестойкие люди. И часто, на мой взгляд, это ребята из сибирских деревень. Они чаще сталкивались с ситуациями, когда нужно быть решительными, смелыми. А также те ребята, которые до военной операции прошли определенные трудности, не ушли в алкоголь, наркотики. Они решили какие-то сложные проблемы и дальше по жизни пошли более сильными и уверенными, — считает Наталья Неделько.

— Если до этого имелся опыт восстановления после трудностей, то это помогает. А то, что именно из деревень, я бы поставила под вопрос. Какой опыт получает человек при военном конфликте? Это огромный трагический социальный опыт, когда вся мощь социальной машины воздействует на человека. Всё обрушивается: нравственные, моральные устои — всё становится другим. И человек с этой «махиной» изменений может не справиться. А вот восстановление у военных из сельских мест идет быстрее, потому что они имеют большой опыт физического труда. У них много практики, и они знают, что они делают по жизни.

Как понять, что человек справился с тем, что на него наваливалось, и психологическая помощь ему не нужна? В психологической помощи не нуждается человек, у которого наладились отношения в семье, он трудится, хорошо относится к детям и пожилым людям, а также к соседям и коллегам, — дополняет Виктория Аршинова.

— Почему люди, которые пришли с СВО и успешно адаптировались к мирной жизни, через какое-то время рвутся обратно?

— Зачастую из-за чувства вины. Говорят: там же ребята. И когда у нас на встрече присутствовали бойцы, один из них говорил, что вернется.

Существует классификация, которую часто приводит известный военный психолог Алексей Захаров. Согласно этой концепции, психологически всех участников боевых действий можно разделить на 4 основные группы. Первый тип — «человек войны» (профессиональный воин). Это тот самый тип, о котором я начала говорить. Для таких людей военные действия — это естественная среда обитания, их «профессия» и образ жизни. Им крайне трудно адаптироваться к мирной жизни, она кажется им «пресной», пустой и лишенной смысла. Им нужно получать адреналин и постоянно воевать, — говорит Наталья Неделько.

— Случаются истории, когда военные приходят с СВО и совершают преступления. Хотя до этого такое поведение было им не свойственно. Что с ними происходит?

— Значит, у таких людей нет нравственной иерархии. Именно нравственность, которая есть в человеке, управляет его поведением в самых критических ситуациях, — начинает рассуждение Наталья Неделько. — Меняется не просто человек физически, а меняется его душа. Мы не знаем, что заложено в душах людей. Если даже раньше это был положительный человек, то после перенесенных боевых травм может проявиться другая личность, которую мы можем лицезреть.

Снова возвращаемся к понятию «моральная травма». Моральная травма появляется в событиях, которые способствовали моральному разложению, под действием того, что с ним сделали или позволено было ему сделать с другими, или он был свидетелем того, что происходит. В таких морально разлагающихся ситуациях человек нередко бывает беззащитен, согласитесь? Есть такое понятие — «моральная инвалидность». Моральная травма, как кажется человеку, вроде бы зажила, но признаки «моральной инвалидности» остаются, что может способствовать совершению преступления, — объясняет Виктория Аршинова.

— С СВО еще будут приходить люди. И если ничего не изменится, они так же не будут обращаться за помощью. К каким последствиям это может привести и как решать проблему?

— Должны подключать религиозный компонент, где формируются духовные смыслы. Без привлечения духовной сферы мы не справимся с той проблемой, с которой можем столкнуться. Второй момент — подготовка профессиональных военных психологов, которые прошли ступень клинического и имеют практический опыт. Третий момент — консолидация НКО и служб, через которые проходят бойцы. Еще важно выстроить такую систему, чтобы все вернувшиеся трудились либо как предприниматели, либо как специалисты, — считает Наталья Неделько.

Сейчас Наталья и Виктория работают над другим проектом: они разрабатывают программу обучения для психологов, которые будут работать с военными. Таких специалистов в нашем регионе, как и во всей России, немного.

Два года назад мы говорили с психологом Татьяной Коваленко о том, как живут, привыкают к миру военные; как тяжело бывает справиться с душевными травмами и почему некоторые рвутся обратно. В этом материале читайте реальные истории тюменцев, которые приехали с СВО.