Город Бесплатные роды: аттракцион для камикадзе

Бесплатные роды: аттракцион для камикадзе

Натурам впечатлительным и особо чувствительным читать не рекомендуется. Описанные события произошли два года назад...

Натурам впечатлительным и особо чувствительным читать не рекомендуется.
Описанные события произошли два года назад.

Редакция

«Армию можно ругать и ненавидеть, но без нее настоящим мужиком не стать», – если бы автор этого перла был тетенькой, фраза неминуемо коснулась бы не столько женщин, сколько отечественных роддомов. Тем, кто хоть раз попадал в это заведение, открывается другое измерение бытия. Женщина преображается. Она обзаводится не только малышом, но и настоящим терпением, умеет верно расставлять приоритеты в жизни, ценить то, что действительно достойно этого, и не размениваться по мелочам.

Безусловно, решаясь на беременность, каждая из нас прекрасно дает себе отчет, что обратного пути не будет. И самое жуткое в процессе – его финал: короткий отрезок времени, называемый «роды». Все 40 недель мы беспокоимся о младенце, стараясь задвинуть в самый дальний уголок мысли о его непосредственном появлении на свет: кто бы что ни говорил, а в размышлениях о боли приятного мало.

Что касается лично меня, то вторая беременность шла без приключений, и ожидание визита в роддом забивало мою голову минимально. Сами знаете, только первый раз бывает страшен, дальше – легче.

Схватки пришли, как на работу, к девяти утра, и не отпускали до шести вечера. За это время через пронизанную болью предродовую палату прошло немало счастливиц. Одна между схватками затравленно обещала в трубку мобильника свекрови, что после рождения внука по-прежнему не будет претендовать на жилплощадь. Другая пыталась выяснить, кто же все-таки отец ее ребенка, третья со слезами умоляла друзей пьяного мужа покинуть квартиру и оставить с папашей десятилетнюю дочь одну.

Телефонные вопли, сменяющиеся стонами и криком тех, у кого начались потуги, ни мало не беспокоили людей в белых халатах. В недоумение приводила лишь Виктория Токарева, распахнутая в начале второго рассказа, на моей кровати: «Здрасьте, тут люди рожают, а она книжки почитывает! Быстро убрать, пока доктор не увидел! Это надо же, придумают тута!..» Литература послушно скрылась в пакете с джентльменским набором роженицы, отгородиться от прозы жизни больше было нечем. Пришлось принимать участие в разрешении проблем тех, кого по соседству скрутило.

В шесть вечера в дверях палаты появилась акушерка и медсестра. Чуть помедлив у кровати рядом, решительно направилась ко мне.

– У вас, Яна, проблемы. Таз узкий. Ребенок не может пройти.

– 130 сантиметров в бедрах – узкий таз?! – может, это у меня с цифрами в голове непорядок? Я же филолог, не математик. – Не слышала такого с первой дочкой, роды шли нормально.

– Можем помочь вам. Постучать по тазовым костям молоточком, тогда головка пройдет.

Ловлю взгляд медсестры. Ее коллега – в своем уме? В карих глазах, как в зеркале, отражается мое недоумение. Пару раз хлопнув ресницами, та обращается к начальству.

– Лариса Семеновна, она вроде адекватная и так подпишет…

– Что подпишу? – в голове проносится вся жизнь. Какой молоточек, какие кости?!

– Бумаги на кесарево.

Минуту посовещавшись и получив от меня мгновенное согласие, достают из папки документ. Подпись внизу листа выдворяет сотрудниц за пределы комнаты. Одна за другой соседки, кряхтя и ругаясь на мужей, ковыляют в родзал. Уже оттуда вслед за финальным взвизгом раздается детский сдавленный плач.

Боль в животе становится нестерпимой, врачи проявляют интерес только к сердцебиению малютки. На мои вопросы ответ один: «Ждите, пока примем роды. Еще семь осталось». Семь, пять, четыре… еще двух экстренных привезли… Потуги вышибают из ума, начинаю вопить так, что у самой уши закладывает. Между приступами собираю все, что в голову взбредет – и про клятву Гиппократа, и про «вы же женщины!» – и выдаю на гора. Внимания – ноль. Наконец, разгневанная Лариса, которая Семеновна, призывает к совести: «Нравится делать больно ребенку, да?! – и, хлопнув дверью, дает распоряжение персоналу: – Везите ее!»

Лампы операционной отрешенно освещают неторопливый консилиум. Время идет, лишних телодвижений со стороны лекарей не наблюдается. Судороги отнимают последние силы. Ждем педиатра: без него кесарева сечения не случится, все логично. Каждая минута вытягивается до невообразимой длины прежде, чем анестезиолог уверенным движением входит острой иглой в вену: «Спи уже».

***

Палата. Покой разлит в каждом миллиметре вокруг меня. Невыносимо хочется пить, в голове шумит океан. С трудом разлепляю глаза: желтый свет фонаря с улицы выхватывает из темноты спящих женщин. Живот непривычно плоский, поминутно напоминает о себе ноющей болью. На телефоне – полночь. Будто качаюсь на волнах, уютно и спокойно. Холодные пальцы на свежем шве заставляют снова проснуться.

– Как дела?

– Хорошо. Как прошла операция? – женские руки гуляют по животу. – Ребенок в порядке?

Врач задумчиво смотрит сквозь меня, записывает что-то в карту и шумно закрывает за собой дверь. Одна за другой заполняются оставшиеся пустые кровати: санитары сваливают с каталок безвольные тела. Запрокинутые руки неестественно отсвечивают лунным светом. Спустя полчаса появляется другая женщина в белом. Надавив на меня, удовлетворенно кивает головой и, оставив без всякого внимания мой вопрос об исходе родов, удаляется в коридор. Следующий осмотр проходит в том же беззвучном режиме. Мои слова срываются с языка и тают без остатка, не достигая ушей и этого доктора. Предчувствие недоброго возникает где-то около желудка колючей льдинкой, заставляя неметь руки и ноги. Терпение иссякает на мужчине в зеленой униформе, зашедшем проверить недавно привезенную роженицу.

– Вы люди или кто, в конце концов?!! – голос со стороны тонкий, испуганный, как у нашкодившего ребенка. – Я родила кого-нибудь или что?! Со мной что, поговорить нельзя? Скажите хоть что-нибудь!

– Я не обязан, – задерживается возле моей тумбочки «зеленый». – У меня свои больные.

– Пожалуйста, – шепот обрывается на середине слова.

Стеклянные двери играют бликами от коридорных светильников. Шаги щедро сыплются на линолеум. Через минуту выросшая возле койки фигура безучастно сообщает. «Ефименко. Мальчик 3250, 53 сантиметра, – теплая ладонь накрывает вспотевший лоб. Сейчас принесут, покажут». Голос на последних нотах оживает, дарит надежду и радость.

Спящая мордашка, по-старушечьи прихваченная пеленкой, и тугой кокон малюсенького тельца – мой сыночек.

***

Утро встречает неожиданным солнцем в бесконечной череде ноябрьского дождя. Соседки с трудом выкарабкиваются из неудобных кроватей. Будто только научившись ходить, неуверенно двигаются по палате. Дружный эмоциональный подъем не оставляет никого безучастным: одни, не отойдя от наркоза, несут легкую чушь, другие, к которым боль уже пришла, опускают их с небес на землю. «Хорош лежать! – бодро принимается за меня медсестра. – Тихонько-тихонько, туалет напротив, уже вижу – сама дойдешь!»

Вспыхнувший энтузиазм чахнет с каждой секундой, как мороженое в Африке. Хотя даже в таком состоянии неожиданный евроремонт в дамской комнате повергает в шок: неужели роддома со времен моих первых родов настолько изменились? Тогда, в конце 90-х, при входе в облупившийся клозет приходилось громко топать, чтобы мышь хотя бы для порядка забежала за унитаз.

День проходит без приключений, разве что к уже озвученной версии об узких костях добавляется еще одна: операция была проведена, так как шейка не открылась. Ну, что ж, пусть будет так. До конца моего пребывания здесь их число увеличится до шести: последствия прерывания, возраст, окончание срока родовой активности, что-то еще…

К вечеру смотрительница нашего ПИТа, целый день направляющая отдохнувших от операции в простые палаты, добирается и до меня. Похоже, мой вид не такой плачевный, как у остальных: предложения помочь донести пакет не поступает, и я бодро, насколько это возможно в моем положении, тащу его за собой в следующий круг родильного ада.

Общие палаты полны жизни: на радость мамам возле каждой большой кровати стоит маленькая колыбелька. В роддоме действует подход «мать + дитя». Детское отделение есть, но там томится всего несколько крох: те, чьи мамы еще не выбрались из палаты интенсивной терапии, и та, что появилась у женщины, так и не выяснившей, кто малышкин отец.

Персонал радует глаз молодостью, но печалит вены умением в них попадать иглой. Длинные синяки на сгибах локтей тому неприятное подтверждение. Спустя пару дней к ним добавляются кисти рук, а интерны радостно сообщают – на ногах венки ничуть не хуже, чем здесь. Спорить с этим трудно.

Наполненная женщинами палата утомляет мозг чужими заботами, скрыться от них можно только в коридоре – с младенцем на руках и тяжестью возле шва – или в туалете. Последний вариант не столь привлекателен, как в отделении интенсивной терапии, но приемлем для одной пациентки. Цыганка с седьмым по счету ребенком на руках постоянно ведет шумные переговоры с отцом семейства у открытого окна. Тепла внутри от такого действа не прибавляется. Причем количество никак не перерастает в качество: оттого, что бравый цыган часто видит на третьем этаже новорожденного, прикоснуться к нему все равно не может. На короткое время ее загоняют в палату, но затем окно снова распахивается, принося в здание первые заморозки с улицы.

Через три дня решение проблемы найдется: они возьмут платную палату на одни сутки. В реальности это будет выглядеть так. Раннее утро. Все двери палат настежь. Кто-то сцеживается, кто-то разглядывает швы, кто-то кормит ребенка, кто-то, извините, меняет прокладку исполинских размеров. Коридор заполнен с трудом двигающимися непричесанными женщинами: одни идут на укол, держась за стену, другие – с процедуры, прижимая ватку к мягкому месту и подволакивая ногу, которая онемела от сильного антибиотика. Попав в наш «эдем», цыган в ужасе смотрит на заветную палату, которая как раз в конце этого туннеля женского откровения. Так и стоит, прижавшись к углу, пока медсестра буквально за руку не уводит к жене.

***

На очередном осмотре замечаю: пальцы врача оставляют на толстых лодыжках вмятины. Как ненастоящие, одного диаметра от колена до ступни, меня пугают собственные ноги. Доктор, озвучив перед свитой подчиненных замечания, движется дальше. «Подождите, – стараюсь успеть вдогонку, – вас мои ноги не смущают?» Женщина делает шаг назад и констатирует: «Отек». Интерны оставляют запись в карте. Осмотр продолжается. Послушно жду назначения. Традиционно окончив обход напоминанием о порядке в тумбочках, делегация направляется к выходу.

– Стойте!

– Ну, что еще? – сосиска медиков запинается о свое начало.

– Пропишите что-нибудь от отека. Сегодня пятница, я не хочу до понедельника так лежать!

– Не хочет она.., – пожимает плечами врач и неразборчиво говорит название лекарства. Шариковая ручка послушно царапает бумагу.

На посту меня ждут таблетки от отека легких. Хорошо, что не пурген, хотя его действие к ногам ближе. Говорят, в платной палате врачи теряют время на то, чтобы объяснить пациенту смысл и действие назначаемых препаратов. К сожалению, нас, безденежных смертных, это не касается. Нас вообще не обязательно заранее извещать о своих намерениях. Например, зайти на осмотр и получить в подарок чистку матки без обезболивания. То, что ребенок один в пустой палате (соседки на тот момент уже были выписаны), никого не интересует.

«Мы же быстро, – спокойно отводит вопрос специалист в заляпанном кровью фартуке. – У тебя температура неделю не сходит, с этим надо бороться». Не отрываясь от процедуры, объясняет заглянувшей практикантке: «Готовь, как обычно».

Позже в гинекологии мне скажут: «Сразу после родов смысла в обезболивании нет: шейка еще открыта». Думаю, это решил в свое время большой оптимист, к тому же мужчина. Больно! Больно так, что готов улететь без дополнительного горючего с кресла прямо в космос, подальше от женщины в фартуке мясника.

Медсестра исчезает из кабинета, не дождавшись конца экзекуции. Мне разрешено проведать малыша и сразу идти в конец коридора в процедурную. Сынулька мирно посапывает в кроватке. Судя по всему, так и не заметил, что мамы рядом нет. В моем случае скорость – залог спокойствия. Напротив шестой палаты начитает противно кружиться голова, под ногами, как в фильме ужасов, быстро растет лужа крови. Вышедшая из комнаты роженица начинает голосить, что здесь женщина умирает. Маленькие жесткие руки моей недавней мучительницы сильно толкают в спину: «Быстро в процедурку пошла! Бегом!!!»

Кровь хлюпает в резиновых шлепанцах, из-за углов, как по мановению волшебной палочки, появляются люди в белых халатах со вселенской заботой на челе. Кушетка приятно охлаждает спину, медсестра чудом умудряется с первого раза попасть в вену. Первые декабрьские снежинки из открытого окна сыплются на мою ночную рубаху. Доктор требовательно поворачивает ладонями лицо к себе.

– Ты видишь меня?

– Ребят, окно закройте…

– Сколько пальцев?!! – персты с аккуратно стрижеными ногтями маячат перед глазами.

– Да все нормально. У меня ребенок в палате один, отдайте его в детское отделение, пожалуйста, – к гадалке не ходи, отсюда быстро не выбраться.

Заведующая громко воспитывает молодежь, что не довели пациентку после операции до процедурки, отправляет за моим мальчиком.

***

Через некоторое время добираюсь до малышкового отделения, не подозревая, что сегодняшние приключения еще не закончились на этом. Оказывается, пока сын разбирался с ручонками (педиатр разрешил пеленать только ножки), сорвал с себя все опознавательные бирки. И они благополучно уехали вместе с распашонками домой стираться. А, как известно, нет документа – нет человека. И уже совершенно без разницы, что в отделении без мам всего три младенца – два только рожденных и один – недельной давности. Пока не предоставлю бирку, ребенка – не отдавать! То, что он надрывается от крика и мучается от голода, а я от не сцеженной груди, дело десятое.

Полуживая, иду на поклон к заведующей, что несколькими часами раньше гнала меня до процедурного кабинета. Кто, как не она, подтвердит, что мать-герой сегодняшнего представления – я, и что именно она именно моего ребенка просила отдать педиатрам?!

Как и все остальное, это событие завершается благополучно, и я со всем своим темпераментом ныряю в послеродовую депрессию. Ее за те три недели, что провела в роддоме, видела не раз. Как лавина, которую ничем невозможно остановить – истерика, не имеющая логического начала и конца. Не я первая ищу спасения у дежурной и явно не первая слышу остроумный ответ: «У нас роддом, а не психиатрия. Ну, нет у нас успокаивающих, девочки! Воды попейте, что ли…».

Следующий день замечателен последствиями то ли снова подпрыгнувшей температуры, то ли открытого во время капельницы окна: несцеженная вовремя грудь твердеет, как камень. Здравствуй, прилившее молоко! Сцедить его вроде получается, но температура не думает падать. Электрические молокоотсосы в роддоме есть, но под запретом: хранятся для совсем безнадежных. К вечеру педиатры сжалились, убираю застоявшееся молоко при помощи автоматики. Градусник не радует, ртуть стремится к 39. Инициативу детских врачей неожиданно – уже из дома – подхватывает зав нашего отделения, благословляя на пользование вторым аппаратом.

Итог медицинский усилий и моего покорного и неумного согласия – разбитая в кровь грудь, абсолютно пустая на ночное кормление. Появляется первая смесь и первые запоры у малютки.

С рассветом в палату заглядывает посланник с нижних этажей здания и, выслушав мою невеселую историю, уверенно заявляет: «Ваша грудь не предназначена для кормления. Согласен, редко встречается, но бывает. Сейчас покормите последний раз – и перевяжем ее, температура восстановится. Нельзя же так над собой издеваться».

Лучше бы последнюю фразу он не произносил. Не особо вежливо прошу мужчину закрыть дверь с той стороны. Он, так же не особо напрягаясь, выполняет просьбу: видимо, все, что обещал, сделал. Мне после мучительного кормления – ставший привычным путь на разделочный стул в операционной. Вместо одного доктора – целый табун. Маленькая женщина властным голосом требует списка моих достижений: «На шестые сутки появилась температура 38,4 градуса, учащенный пульс. Матка увеличена и болезненна». Термины отскакивают от уст нашей заведующей. Все замолкают в ожидании.

Точным движением женщина находит больное место, снимает перчатки и с укором замечает: «Классика послеродового эндометрита. Читайте учебники, коллеги. Я ее забираю».

Так я перемещаюсь в гинекологию, откуда через неделю успешно выписываюсь домой. Но прежде в роддоме на бумаге ставлю автограф, удостоверяющей, что претензий к обслуживанию не имею. «Вы – взрослая женщина, у вас второй ребенок. Вы же понимаете, что все произошедшее здесь – необходимость. Мы спасли вашего мальчика. Мы спасли вас. Попишете?» – ласково смотрит в глаза медсестра.

Да подпишу, конечно, и постараюсь все забыть. Она-то чем виновата, подумалось мне тогда.

***

В гинекологии меня, сильно похудевшую женщину с желтой кожей, первым делом попросят закатать рукава. Неодобрительно глянув на синяки, начнут обсуждение поступившей пациентки: «Вечно нагадят там, а нам разгребай», и определят в палату с регрессом беременности, где женщины с умершими детьми в животе будут терпеть мои беспрестанные сцеживания и уходы к маленькому в соседнее медицинское здание. Пожалуй, это уже другая история.

А роддом напомнит о себе спустя девять месяцев, когда я сама из шва кесарева сечения достану половину забытой медиками нити. Ну, да это мелочи. Ничто по сравнению со спасением человеческой жизни.

ПО ТЕМЕ
Лайк
LIKE0
Смех
HAPPY0
Удивление
SURPRISED0
Гнев
ANGRY0
Печаль
SAD0
Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
18
Читать все комментарии
ТОП 5
Мнение
Тюменка съездила в Казахстан и честно рассказала об огромных минусах отдыха в соседней стране
Виктория Бондарева
экскурсовод
Мнение
День молодости и летней беззаботности. Почему в Тюмени не хватает опен-эйров и музфестивалей
Дарья Макеева
журналист 72.RU
Мнение
«Lada — автомобиль, а "китаец" — автомобилесодержащий продукт». Крик души таксиста о машинах из Поднебесной
Анонимное мнение
Мнение
Не хочешь — заставим: ответ депутату, который предложил закрепить законом статус «Глава семьи» за мужчиной
Екатерина Бормотова
Журналист оперативной редакции
Мнение
«Лучше фонтанировать странными идеями, а не решать проблему». Тюменец возмущен борьбой с самокатчиками
Никита Кифорук
Журналист 72.RU
Рекомендуем