«Сумасшедшим быть не так страшно, как злым». Самый милый ведущий погоды — о внезапной славе, хрюканье и дефиците улыбок

Оператор Анатолий Ильин, который записывал тот самый ролик, говорит, что видео ему прислали даже знакомые из Лос-Анджелеса. «Фонтанка» побывала в студии, где Дормидонтов читает прогноз погоды, поговорила с ним о его актерской карьере и попросила рассказать для наших читателей о том, какой будет зима.

— Я знаю, что в вашей семье не было театралов и родители удивлялись такому вашему выбору профессии. Расскажите, с чего началась ваша актерская карьера?

— Сначала, конечно, родители сопротивлялись и отправили меня в технический вуз. Папа был корабел, он хотел, чтобы я поступил в Дзержинку (Военно-морской инженерный институт имени Дзержинского), но я говорил, что не буду служить. Мама — инженер и хотела меня видеть в экономическом.

Еще я был членом сборной по легкой атлетике города, и с выбором вуза помогала мой тренер. Она говорила: «Юра, завтра пойдешь в Корабелку». Я говорил: «Не пойду, там математика». Она звонила дальше в вузы: проблема была в том, что у гуманитариев не было спортивной кафедры. Звонила и снова говорила: «Значит, завтра пойдешь в ЛИТМО». Я говорил, что не пойду. «Пойдешь! Им нужен такой идиот, который на дистанцию с барьерами бегает!»

Меня в результате устроили в электромашиностроительный техникум в отделение переводчиков-референтов при заводе «Электросила». Это были тяжелые годы, 1970-е. Евреев тогда не брали в университет на языковые отделения. И все переводчики, и все языковые отделения были в техникумах, где вся учеба была на английском языке, и нужно было ехать за границу после окончания. «Электросила» строила тогда турбины — в Сирии, в Лаосе, — везде нужны были переводчики документации, они ездили вместе со строителями.

— Звучит, как очень интересная профессия.

— Офигенная, но все предметы на английском языке. Даже история КПСС! Мне говорили: «Hello», я отвечал: «Hello», и на этом всё заканчивалось. Дальше шло: «Sit down». «Че?» — «Садись давай».

Их учили хорошо, и они знали язык, заведующий кафедрой был пресс-атташе в Англии. Он знал язык, говорил, что надо говорить от сих до сих на нем. «Юрочка, почему ты опоздал?» — «Я опоздал?» — «Нет, по-английски отвечай». — «Троллейбус упал на сторону, где дверь открывается. Я не знаю, как это по-английски». (Издает носом хрюкающий звук).

В конце концов через год родители плюнули, я пошел поступать в театральный и поступил, конечно.

— Хрюкать вы когда начали?

— Всегда. Это не хрюканье, это дыхание носом. Когда берешь носом воздух, и воздух не падает никуда, а только в диафрагму, тогда происходит хрюк, только когда свободна ноздря. Почему свиньи делают хрюк-хрюк? Они разговаривают. Просто мы, дураки, не понимаем, что они говорят, но они говорят, они дышат, а не хрюкают.

— Хрюканье у вас получается непроизвольно?

— Это получается непроизвольно, но я держу себя в руках, потому что мне запретили хрюкать. Ведущая канала 78 сказала: «Вы хрюкнули, я так испугалась», — попросила предупреждать, что буду хрюкать. А как предупреждать? И всё, теперь я не хрюкаю.

— После театрального как развивалась ваша карьера?

— Я работал в разных театрах. 39 с половиной лет я проработал в театре марионеток Деммени на Невском, 52. До этого я работал в театре Ленинского комсомола (Балтийский дом) и в театре на Литейном.

Туда я попал почти случайно. В театре ставили спектакль в честь шестидесятилетия образования СССР — по Назыму Хикмету «Пеший человек». Я проходил мимо, и главный режиссер сказал: «О! Вон этот! Казбек недобитый!» И ткнул в меня пальцем. Я говорю: «А я театральный закончил». «О! Он закончил! Давай, бери!»

И меня взяли в спектакль, в котором я так и не сыграл, но репетировал и попал в театр. Потом я работал главным по самодеятельности в ЛАТУГе, это училище гражданской авиации напротив театра на Литейном. После я начал работать в театре Деммени.

— Знаю, что в вашей биографии был такой эпизод, как работа в психиатрической больнице.

— Да, я работал в сумасшедшем доме. Это было в 1994-м. Меня позвали как педагога по актерскому мастерству. Это очень интересно, потому что мы относимся к ним, как к ненормальным, а они же тоже относятся к нам, как к ненормальным. И это правда: мы не совсем нормальные. Но если к ним относиться, как к нормальным, то и они будут нормальными. Меня предупредил врач, говорит: тут может быть неадекват, может быть какая-то буря эмоций. Но на моих уроках такого не было.

— Какие спектакли ставили с ними?

— С ними — никаких, только тренинги по актерскому мастерству. Но потом у меня была студия — творческая лаборатория, которая называлась «АРТ-ВЮД». Там я поставил семь хороших спектаклей: «Доктор Чехов», сказки, сатиру и другие.

— Когда началась ваша карьера в кино?

— Тогда же, когда позвали: после института. Был такой фильм — «Людмила», 1982 года. Я там играл штабс-капитана, который заходил на 2 минуты и говорил: «Кушать подано!». Съемки прошли замечательно, но потом выяснилось, что кусты, которые были в кадре, завяли, и эпизод вырезали.

Я снимался у Бортко в фильме «Удачи, господа», играл бортинженера. У нас была сцена в самолете вместе с Буровым. Самолет не заводится, не взлетает, и он говорит: «Давай как всегда». Я беру кувалду, фигачу по приборам, и самолет взлетает. Он говорит: «Ну вот видишь, нормальный самолет, еще пролетает 20 лет без ремонта».

— Озвучкой когда начали заниматься?

— Чуть позже, как стали появляться у нас американские мультфильмы. «Кот Шредингера», например (шел по 2х2). Потом — «Пираты Карибского моря», Джек Воробей — это как раз я. Потом я прославился на озвучивании американского фильма, где я играл психоаналитика доктора Розенталя. Американцы сказали: «О, это лучше, чем наш доктор». Было приятно.

— Как сейчас ваша работа в этой сфере?

— На нуле. Если какие-то фильмы появляются, то их озвучивает Москва, до нас эта работа не доходит.

— То есть сейчас ваша основная деятельность — это телевидение.

— Да. У меня здесь любимый оператор, с ним можно всё, — это легенда ленинградского телевидения Анатолий Ильин.

— Как случилась погода в вашей карьере?

— Как обычно: позвали. Говорят: «Будешь вести погоду?» — «Буду». — «Вот так?» — «Вот так». И меня утвердили.

— Сразу в такой манере?

— Это не манера.

— Образ жизни?

— Образ жизни, можно так сказать. Это так, как есть. Я ничего не делаю. И мне сразу сказали: вот-вот, хорошо, оставляй. Один раз у меня упала камера, и Таня Орлова, режиссер, говорит: «Юрочка, что-то у тебя одни ботинки в кадре». Я говорю: «Ну так получилось». — «И что, ты будешь говорить, а мы ботинки будем показывать?» И вот такой эфир у нас вышел.

— В каждом эфире у вас есть какие-то пожелания, стихотворения, какие-то ваши фирменные словечки, вы каждый раз новые придумываете?

— Они меняются, конечно, в зависимости от того, кто слушает, и в зависимости от моего оператора. Анатолий мне часто говорит: это не петербургское слово, а московское, так нельзя говорить, и приходится что-то менять.

— А как это рождается? Вы с утра томик Пушкина открываете?

— Нет, это рождается спонтанно, часто в трамвае. Я утром еду на 6-м с Васильевского острова, есть время. Подходит ко мне человек и угрюмо говорит: «Покажите билетик». И я представляю, что он слышит мое стихотворение и что-то в нем меняется.

— Как вы сами себя определяете? Актер? Режиссер? Дегустатор погоды? У вас столько граней.

— Я никак себя не определяю, мне всё равно, но называю себя артистом и актером. У меня в военном билете так написано.

— С синоптиками, которые профессионально этим занимаются, общаетесь?

— Да, мы встречались и с Львом Карлиным, ректором Гидромета, и с Александром Колесовым, главным синоптиком. Он, кстати, на самом деле, океанолог по специальности.

— Погода для вас — больше, чем погода?

— Да, это жизнь. Погода объединяет. А когда нечего обсуждать, говорят: «Поговорим о погоде». Погода — это то, что интересно всем и касается всех. А для меня главное достижение — чтобы человек улыбнулся.

Кто-то меня попрекает и говорит, что я специально в кадре пустил соплю, но это не так, у меня даже зеркала нет — так получилось. Я всё делаю спонтанно, ничего не планирую. Однажды я менял деньги, и сзади меня стояла в очереди женщина, которая всё время ворчала. Я повернулся к ней и запел фальцетом: «А-а-а». Она испугалась и побежала к кассиру: «Он сумасшедший».

Я могу быть сумасшедшим, могу не быть. Сумасшедшим быть не так страшно, как злым. И самое главное — быть человеком. Еще я состою в попечительском совете общества, помогающего детям с ДЦП. Они люди, такие же, как мы. Кстати, во всем мире ДЦП не считается болезнью, а детей берут в школу вместе с остальными детьми.

— На улице вас узнают?

— Сегодня утром одна женщина мне говорит: «Можно с вами сфотографироваться?» Я говорю, что, конечно, можно, но вот мой автобус. Она ответила: «Тогда я поеду с вами», и мы с ней ехали три остановки. Узнают довольно часто, но, понятное дело, что последние два дня всё чаще. Обычно говорят, что я произвожу очень благожелательное впечатление, вызываю улыбку, а у нас и так много всего [плохого], и улыбок как раз не хватает.