«Помню каждый подъезд на Севастопольской»: Юрий Симонов из «Заточки» — об отце и детстве, цензуре и создании хита

Юрий Симонов больше известен тюменцам (да и всем россиянам) как фронтмен группы «Заточка». Его концерты собирают большие залы по стране, а песни попадают в топы прослушиваний.

Юрий — тюменец. Он родился в обычной семье сварщика и экономистки, всё детство провел на КПД, а сейчас записал уже пятый альбом на стыке хип-хопа и кантри. Мы встретились с Юрием в его родном городе и поговорили о детстве, влиянии отца на творчество и байках вокруг музыкантов.

— Ты во многих интервью упоминал, что вырос на КПД. Уже был там сегодня?

— Нет, вот сейчас поеду, после встречи с вами.

— Расскажи о своем детстве на КПД. Каким оно было? Таким же, как у всех?

— Величайшее, величайшее благо нашего поколения, что ты не знал, что люди где-то по-другому живут. Тогда не было же соцсетей, поэтому никто не думал, что он чем-то невероятно обделен. Всё было классно. Мы все одинаково жили, у всех было одинаковое детство.

— Ты много шутил об этом, в частности, в песне «из 90-х», где ты обыгрываешь все эти штампы. Как думаешь, почему эта тема всё еще людей будоражит даже спустя 30 лет?

— Это как будто самый выпуклый отрезок времени современного, такое десятилетие с четким сеттингом. Че ты скажешь про восьмидесятые? А в семидесятых че? Ну, наверное, что-то про Брежнева. Но не было такого классного сеттинга с одеждой, культурой, чем-то еще. Даже те, кто там не жил, как будто бы его помнят, знаешь, по рассказам, и так далее.

— А твоя песня — это как реакция на эти все штампы?

— Ну да-да, мне один товарищ сказал: «Я вот десять раз ее послушал и только потом понял, что это шутка». А я ему такой: «А это не шутка». Просто выкрученные на максимум детали, чтобы они стали абсурдными. Но корень-то у них всё равно есть.

— Расскажи о местах в Тюмени, где в детстве ты проводил больше всего времени?

— Если ты говоришь именно про район, то летом это парк около школы № 16, это сквер около Выставочного зала, это за «Строителем» вот этот фонтанчик наш любимый.

Если зима, то это все подъезды на Рижской, на Севастопольской, все до единого. Я помню каждый подъезд на Севастопольской и Рижской, клянусь, я по фотографии отличу.

— Есть какой-то культовый подъезд?

— Да, вот у нас прямо на Севастопольской, 33, крайний подъезд. Там был еще один подъезд, но он взорвался *** [к чертям]. Вы не помните эту историю? Панелька сложилась и как бы ровно укоротила дом на один подъезд. И вот там мы висели всё время (взрыв газа в этом доме произошел в 1996 году. — Прим. ред.).

— А в какой школе ты учился?

— Как раз в 16-й, но ее снесли, построили другую — какую-то невероятно крутую. Я мимо проходил, и там какие-то рампы для скейтов, большой двор, все сидят как в каком-то студенческом кино американском. Я аж им позавидовал вообще.

— Ты хорошо учился?

— Да нет, конечно. Пока от меня ничего не требовалось, я хорошо учился, а потом очень плохо начал.

— Тебя можно было назвать гопником в то время?

— Слушай, я кем только не был, вот реально. Видишь, не было же тогда тонких настроек, и тебе приходилось выбирать из доступных опций. Я был и отличником, и гопником, и кем только не был. Кстати, и тот, и другой из меня вообще не очень.

— Во всяких разборках приходилось участвовать? Или ты больше наблюдателем был, чтобы вот всё это как раз потом описывать?

— Приходилось. Я некоторые вспоминаю, конечно, с ужасом. Но в целом память, она как-то работает так, что всё жесткое из нее вымыло, и остались какие-то смешные детали. Как будто бы так.

— А ты всегда был спортивным парнем или уже во взрослом возрасте накачался?

— Я вообще был самым маленьким человеком в мире. Я начал заниматься спортом в 18 лет. Жил в общежитии, у нас был спортзал на первом этаже, и просто было глупо не попробовать туда походить. А так я был супердохлый вообще.

— Где в Тюмени тогда можно было записаться, репетировать?

— Да мы ж рэп читали, зачем нам рэпточки? Рэперы не репетируют. Инструментов нет, играть ни на чем не надо, вообще одно удовольствие. Входной порог, знаешь, максимально низкий. У тебя есть рот? Всё, ты готов читать рэп.

Тусовка была, а индустрии под это не было. Выступать было особо негде, записываться тоже. Ты записывался на студиях, где рэпера не видели ни разу, патлатые мужики на гитарах играли. Там и отношение к тебе было соответствующее, и ты ничего не понимал. Поэтому записывались дома. Это же всё было кустарное очень.

— А биты, сэмплы где брали?

— А находился какой-то самородок из, не знаю, Пыть-Яха или Тарко-Сале. Это всегда кто-то оттуда был, который говорил: «У меня есть минуса, пацаны». Да даже среди наших на Московском были типы, Петя там делал классные минуса.

— Ты посвятил целую песню «Кто-то другой» квартире в Тюмени. Расскажи про это. Там, наверное, мама сейчас живет?

— Да, поеду туда как раз сейчас. Да там нет какой-то истории классной, я просто спросил у мамы, в каком году они переехали в эту квартиру, где я родился. Она сказала, что примерно в 1985 родители купили ее у какого-то летчика. У него было двое сыновей, и они оба родились и выросли в этой хате.

И просто мысль на поверхности такая. Вот где-то сейчас есть эти два сына. Они живые еще, скорее всего. И у нас с ними одна квартира детства. Не один район, не один дом, одна квартира. Когда мы говорим о доме, мы вспоминаем с ними буквально одно и то же. Мне эта мысль показалась прикольной.

— Кто твои родители?

— Мама уже сто лет как на пенсии, у нее, по моим подсчетам, миллиард внуков: у сестры трое детей, у меня двое. Она вся во внуках вообще. А так она экономистом работала, ничего такого. Мне кажется, бухгалтеры, экономисты занимают первое место по рейтингу людей, которые хотят сменить профессию.

— А папа чем занимался?

— Папа был сварщиком, работягой, у него семь классов образования. Мужик вот в этом свитере колючем, к которому если прикасаешься — всё, у тебя порез, тебя надо зашивать.

— Папы же уже нет?

— Да-да-да, 20 лет уже в этом году. Мне было 18, почти 19. Блин, 20 лет — это прямо мощно. Я и сам не думал, что это так давно было.

— Для тебя отношения с отцом — это важная тема?

— Ну, видишь, с отцом больше не поговорить, и поэтому ты там копаешься че-то в этом, че ты там не так сделал. Может, поэтому акцент смещен в эту сторону. Что-то там анализируешь, представляешь, как могло бы быть. И так далее.

— Каким ты его запомнил?

— Он не был просто одним из этих типичных отцов, которых ты себе представляешь, он был как все они вместе взятые. Вот такой он был…

— Собирательный батя?

— Да, да!

— А он допускал какие-то нежности или всегда был строгим?

— Вообще не помню такого. Но он и не строгий, в том-то и дело. Он наоборот был мягкий человек. Просто от него нельзя было добиться доброго слова. Не потому, что он не хотел. Просто он своего отца не видел ни одного дня в жизни. Он вообще не понимал, как это работает, его никто этому не учил. А тут у него двое детей. Он просто ходил, знаешь, подбадривал. По плечу тебя если похлопает, это высший уровень вообще одобрения его.

— Банально, но спрошу: запомнился ли какой-нибудь совет, который он дал, например? Наверняка копался же в этом.

— Ну, да. Но у меня, вот честно, когда такие вопросы задают, я вспоминаю похабщину какую-то только. Такого, чтобы мы сели, и он такой говорит «сынок, надо инвестировать», конечно, не было.

— Сейчас, когда у тебя самого двое детей, ты наверняка анализируешь тот период своей жизни, когда отец был жив. Чувствуешь ли какое-то его влияние на себя?

— Да-да, стопроцентно. Я всё время [детям] про него говорю. Вера сидит, балуется с едой. Я сижу и думаю: “ *** [Блин], как тебе повезло, что не знаешь моего батьку. Он бы сейчас тебя просто выкинул *** [подальше] в форточку». Он из деревни, и когда кто-то баловался с едой, у него просто начинало всё отрываться.

— Маме нравятся песни твои?

— Ей, скорее, нравится, что другим людям они нравятся. Можешь себе представить, у меня мама — прямая противоположность [отца]. Она такая суперобразованная, тонкой душевной организации. И, конечно, она хотела бы, наверное, чтобы я пел какие-нибудь баллады, может. Я не знаю, она этого не говорила, я просто предполагаю.

Но она смотрит фотографии, видео с концертов и говорит: «Сколько людей пришло, так классно!» Она сама приходила несколько раз. Еще говорила, что я много ругаюсь в песнях.

— А нет чувства стыда из-за этого перед мамой?

— Не-не, уже нет. Вот в том-то и дело, что если бы это никто не слушал и никто не приходил на концерт, было бы стыдно. А поскольку люди приходят, это как твоя индульгенция: «А че вы скажете? А это как вам? Ну и всё тогда».

— Немножко неприятных вопросов позадаю про цензуру. Мы все чувствуем, что она становится сильнее, строже. Приходится ли как-то это учитывать в творчестве?

— Видишь, мы же не треплемся про всякие вещества, за которые сейчас взялись очень сильно. Нам не придется идти на компромисс, потому что мы про это и так не говорили — только если впроброс, шутки ради. Да, конечно, что-то [цензура] крепчает. Но конкретно про цензурирование песен, выкладывание новых версий, и так далее — нас это особо не коснулось.

— Я был на твоем концерте в январе 2025 года в Тюмени. И вы играли песню «Держи в курсе» со второго куплета. Почему так?

— Да просто чтобы не бесить людей. Ну, типа, реально, люди на нервах. А песня-то еще в 2021 году была написана. Чтобы не вызывать у людей кривотолки, чтобы они снова не начали думать «а что ты вообще хотел этим сказать?», легче просто отрезать этот куплет. Это не то, что я написал и че-то застеснялся. Нет, это старая песня, она просто так плохо состарилась. В современных реалиях она странновато звучит в полной версии.

— Пришлось ли убрать из концертного списка какие-то песни, которые вы не играете, чтобы вот не усложнять?

— Вообще нет, ни одной песни нет, которую убрали, чтобы не обострять. Прям клянусь.

— Даже «Автозак»?

— «Автозак» просто никогда не была популярной песней. Последний раз «Автозак» игрался на презентациях в двадцатом году. Мы увидели на него реакцию и перестали его играть благополучно. Это как нам предъявляют иногда слушатели, мол, «Доброе утро, Вьетнам!» мы больше не играем. Да она и не нравилась никогда никому вживую! Ты ее играешь, а все стоят в носу ковыряются.

На самом деле, часто люди не понимают, что есть песни, которые вживую не работают. Что вживую будет работать — это вообще загадка всегда.

— Песня «Острые края» — как раз про цензуру?

— Это максимально обтекаемая песня. Давай лора тебе накидаю (имеется в виду, что Юрий расскажет предысторию создания трека. — Прим. ред.). Я слушал перепевки песен американских рабов позапрошлого века. Прямо в плохих записях со скрипучими какими-то голосами — видимо, какие-то уже внуки помнили, что вот есть такие песни.

Там была песня с примерным содержанием: «Скажи хозяину, что я сбежал, передай ему мою цепь и скажи, что я над ним смеялся». И я решил это адаптировать. Изначально хотелось сделать вот прямо про этих мужиков, которые стоят вдоль железной дороги с кирками и че-то работают. Вот так.

«Острые края» — это про то, как быть песчинкой во время смерча. Это если ты высокопарный хочешь ответ.

— Стало ли сложнее шутить и придумывать истории в песнях из-за того, что многих тем нужно избегать?

— Да нет, вроде всё, что я планировал сказать даже на последнем альбоме, я сказал. Опять, да, будут тут упрекать: «Ты мог бы, кстати, вот это сказать». А я об этом не думал. Чтобы прямо какая-то была осознанная самоцензура, про которую ты говоришь, я такого не помню.

— Моя любимая песня с последнего альбома — «Вирус». Как она родилась?

— Мне показалось странным, что про это нет песни. Все про это говорят, рок-звезды про это рассказывают, а почему песни нет? Ну, мы и записали прямо в лоб, без всяких там двойных смыслов.

— А как вообще придумывается песня, когда у тебя уже пять альбомов? Нужно ли себя заставлять?

— Не, ну заставлять себя придется всё равно. Вот эти истории про вдохновение, что на тебя что-то нашло, и ты сел и четыре песни написал за вечер, такого не бывает. Это работа, ты че-то ковыряешь, ковыряешь, че-то записываешь, делаешь плохо, потом делаешь получше, еще получше.

Свой первый альбом не с чем сравнивать, там всё новое, а последующее ты всегда сравниваешь с предыдущим. Надо всё менять, говорить по-другому. Ну и, конечно, становится сложнее, надо че-то какие-то искать пути более извилистые.

— Наверняка, когда пишешь песню в голове, она звучит как хит. А потом оказывается совершенно по-другому: поклонники возносят одну песню, а предполагаемый тобой хит им не заходит. Бывает такое?

— Не, мне кажется, это легенда вообще. Не знаю, мне правда так кажется. Не казните меня, коллеги-музыканты, но вот эта история «ой, мы просто собрались поржать. Просто гитарист сыграл вот такую партию двадцатиминутную просто по фану. Я просто спел свой лучший припев, да мы просто угорали» — это байка. Просто киноиндустрия, музыкальная индустрия, они любят байки.

На самом деле, когда вы записали хит, это всегда понятно. Это как будто сразу торчит из всего остального материала. Когда мы делали «Мою розу», я понимал, что в рамках нашего творчества это будет большая песня. Я, конечно, не говорю про TikTok-хиты, там может что-то абсолютно рандомное завируситься.

— А что сейчас в твоем плейлисте из нового, что понравилось?

— Из российского вообще, если честно, не помню. Ну вот, новый альбом «Дайте танк!» послушал, они классно со словом работают. Американское кантри какое-то я послушал, которое 2026 года.

Слушай, не знаю, так стало мало времени вообще на музыку прямо очень — только если какая-нибудь беговая дорожка или машина. А в машине чаще всего дети. В это время играют какие-нибудь детские песни, которые я презираю.

— Например?

— Ну, синий трактор они уже пережили. Там будут какие-то теперь другие. Если они и не детские, то они перепеты детскими голосами. «Вези меня, олень», вот эти все. И они вдвоем, эти два бурундука, начинают своими писклявыми голосами подпевать, а ты просто едешь и думаешь: «Господи, что со мной стало?»

Ну, и умиляешься при этом тоже, не скажешь же им: «Так, все заткнулись, я буду слушать рэп сейчас». В итоге ты всё равно какое-то детское радио наваливаешь и едешь за тонировкой, чтоб тебя видно не было.

Ранее по нашей просьбе Юрий выбрал саундтрек для Тюмени — мы выбор оценили! Что это за песня и почему это не «По берегам Туры», смотрите в нашем ролике с солистом «Заточки».