«Если захотят отменить наши песни, мы пойдем судиться». Лидер «Агаты Кристи» — о цензуре и шансах на воссоединение с братом

Самые известные братья в российской рок-музыке — конечно же, Вадим и Глеб Самойловы. Много лет назад они радикально разошлись по многим вопросам, и теперь бывшие коллеги по группе «Агата Кристи» выглядят полными противоположностями друг друга.

В преддверии сольного концерта Вадима Самойлова 3 октября в екатеринбургском «МТС Live Холл» шеф-редактор E1.RU Александр Ашбель поговорил со знаменитым рокером о запрете песен, отношении к «Ельцин Центру» и музыке поколения альфа.

— По моим наблюдениям, рок в России сейчас снова в кризисе: новой волны пока нет, а старые музыканты просто монетизируют прежнюю славу. Согласны ли вы с этим?

— В том, что музыканты монетизируют свое наследие, ничего плохого нет. Это косвенно свидетельствует о том, что интерес к рок-музыке всё-таки есть, потому что старые группы действительно начали собирать больше зрителей, и молодежь прибывает.

Я думаю, что этот кризис был создан несколько искусственно. Дело в том, что музыкальные СМИ ведут коммерческую деятельность, поэтому ищут то, на что есть массовый спрос — и вот этот перебор попсы и попсового рэпа сейчас совершенно очевиден.

У рок-музыки нет своей новой полянки, на которой бы ее кто-то компетентно представлял. Вспомните, как в начале 2000-х возник альтернативный телеканал A1 и быстро вырос в очень популярный ресурс. Сейчас таких инициатив нет. «Наше радио» пытается искать какую-то новую музыку, но оно тоже живет в тисках формата и боится потерять аудиторию, которая любит классический русский рок.

У нас в области есть город Богданович, а в нём — поселок Бараба, я в свое время там собирал картошку, когда был студентом. Так вот: там уже несколько лет подряд проходит фестиваль детских рок-групп со всего федерального округа. Я частенько бываю у них как член жюри и могу сказать, что сейчас настоящий бум интереса к вокально-инструментальному жанру.

Там выступают дети от 8 до 18 лет, причем огромное количество девочек, они в том числе исполняют и свою музыку — и знаете, на что я обратил внимание? Их тексты — не про то, что «я страдаю без тебя, ты любил, почему мы расстались», ничего такого. Там про путь, про вызов, про человека. Это поколение манифестирует какие-то свои личностные вещи.

Так что никуда этот жанр не делся. И пускай массовый интерес пока не дал конкретных результатов — опять же, может быть, это просто негде показывать. Поэтому за судьбу рок-музыки я совершенно спокоен и с удовольствием приму участие в ее возрождении через новых ребят.

— Получается, если сейчас растет поколение альфа, то вся надежда на альфа-рок?

— Ну, кстати, да.

— Как вы относитесь к тому, что концерты артистов отменяют за их высказывания по требованию общественников?

— Это, конечно, вопрос непростой и дискуссионный. С одной стороны, когда возрождается подлинное гражданское общество (а не вот эта «лепнина» в виде общественных палат), то всегда возникают перегибы. С другой стороны, если мы говорим об отменах, то они сейчас, как правило, происходят не по нравственным или эстетическим поводам. Отменяют артистов, которые публично высказали свое несогласие по поводу СВО или прошлись по армии.

Если бы это зафиксировали законодательно, было бы лучше. У нас статус иноагента-то пока непонятно как дается. То есть законодательная база отстает от реальной ситуации на улице, поэтому уличная история начинает зарываться. Одно дело позиция государства: мы проводим спецоперацию, кто против — закройте рты. А когда кто-то, исходя якобы из эмоционально-нравственных предпочтений, пытается запретить «Сектор газа» — это уже большая глупость.

— Мой вопрос связан в том числе с прошлогодней отменой концерта Глеба Самойлова. Как вы к этому отнеслись?

— К сожалению, Глеба Рудольфовича есть за что отменять. Он и его директор Дмитрий Хакимов засветились в очень некрасивых, неправильных ситуациях. Я не буду говорить, что конкретно они делали — кто хочет, может поискать, но повод там для этого есть. Повод есть и для большего, но я надеюсь, что сейчас мозги уже включаются. Иногда люди объясняют свои экстравагантные выходки перформансом — но всем перформансам свое время.

— Песни «Агаты» на слуху у нескольких поколений — включая и те, где есть ныне запрещенные строчки. Что вы думаете о таких ограничениях?

— Во-первых, этот закон пока отложен, и с ним сейчас разбираются. Этот вопрос чрезвычайно тонкий, потому что есть вещи, которые можно классифицировать как пропаганду образа жизни, а есть вещи художественные и даже метафорические — например, роман Булгакова «Морфий», как его воспринимать? Или Конан Дойль, у которого Шерлок Холмс специфическим способом выходит на свои дедуктивные методы.

Является ли это пропагандой, вызовет ли у кого-то нездоровый интерес? Если мы будем отворачиваться от всех негативных проявлений жизни в кино, литературе или текстах песен — это тоже неправильно. Поэтому нам придется повышать квалификацию, чтобы лучше разбираться в этих вопросах.

В принципе, это хороший процесс. Порядок наводить надо, потому что мы с нашими «Опиумами» и «Моряками» — просто дети по сравнению с современными артистами, которые прямо обо всём этом поют. А если захотят отменить наши песни, мы пойдем судиться, чтобы посмотреть, какой будет аргументация. Мне будет интересно поучаствовать в этой дискуссии.

— Как раз недавно наши рэперы АК-47 начали переписывать слова в старых песнях, чтобы избежать проблем с законом. Вы себе представляете нечто подобное с песнями «Агаты Кристи»?

— Я об этом не задумывался. Наверное, есть ситуация, когда из песни слова не выкинешь. Например, в «Моряке» вино и гашиш — это же атрибуты моряка в XVII–XVIII веках. Конечно, можно в некоторых случаях пошутить и спеть «вино и кишмиш», но вот в песне «Опиум для никого» всё сложнее, потому что это уже литературная история.

— Были же исследования, которые показали: влияет только увеличение стоимости сигарет.

— Ну значит, скоро подписка с доступом к альбому «Опиум» будет стоить не 160 рублей, а 160 тысяч (смеется).

— Рок почти всегда был музыкой протеста и несогласия. А против чего теперь стоит протестовать рокерам?

— Я бы сказал, что рок всегда был музыкой честного отношения к себе и к действительности. Например, я в 2016 году выпустил песню «На Берлин», которая была поперек всего. Было странно ожидать от рокера такой почти что агитки — но я спел то, что чувствовал, и в этом отношении проявляю честность перед собой.

Я первым из рокеров стал взаимодействовать с государством, и мне за это тоже по шапке прилетало. Раньше такое считалось моветоном, и никто не догадывался, что моя функция была в том, чтобы показать: жизнь устроена не так, как власть себе представляет. Я считаю, что вот такие капли точат эти камни. Можно психануть, отвернуться и положить на всё, но у меня другой способ. Это и есть моя рокерская позиция.

— А о чём сейчас ваши песни?

— Меня беспокоят чрезмерное разграничение между людьми и навязанный нашим детям инфантилизм. Все мы — большая стая, и к этому надо возвращаться. Это подразумевает в том числе и патриотизм: когда на твою стаю нападают, как бы ты ни относился к вожакам, надо идти и защищаться.

Я смотрю на власть имущих, на очень богатых и поражаюсь, какой твердостью надо обладать, чтобы выживать в мире, где идет грызня всех против всех. Вот те вещи, которые меня беспокоят. Они будут отображены в моем альбоме, который уже в январе выходит.

— Современные поп-артисты, вроде наших Клавы Коки и Niletto, регулярно получают хейт от представителей старшего поколения. Тот же Юрий Лоза не скупится на гневные эпитеты. А как вы считаете: заслуживают ли они такой критики?

— Развлекательная музыка была всегда. Людям хочется не только читать умную философскую литературу, но и всякие легкие частушки попеть. Это нормально, тут вопрос больше к руководству телеканалов и радиостанций, которые пренебрежительно относятся к тому, что с их точки зрения не продается.

За что их ненавидеть? Это же наши дети, надо с ними диалог выстраивать — узнавать, есть ли другие темы для песен (кроме любви и страданий), которые их могут заинтересовать.

— Поменялось ли ваше отношение к «Ельцин Центру» со времени давнего скандала?

— Я пока не вижу таких очевидных сдвигов. Читал, что полпред президента провел там патриотический форум. Это ход радикальный, через колено, но правильный.

Вообще, я вижу центр первого президента России как синоним того времени, дискуссионную площадку, в которой всё должно быть представлено — и либеральная точка зрения, и патриотическая, и белая, и красная, и всякая любая.

Я считаю, что нам есть очень много чего обсудить о 90-х годах. Да, мы разрушили страну, мы разрушили целые сектора экономики, отчего у меня как инженера волосы дыбом встают. Но с другой стороны, самое большое достижение того времени — это история ответственности и понимания, что никто за тебя твою проблему не решит. В советское время тунеядец мог спрятаться за всеми. Сейчас ему уже не спрятаться.

— А вы по-прежнему «факаете» «Ельцин Центр»?

— Я же не сам центр факал, а тех конкретных людей, которые даже умудрились в начале СВО против СВО выступить. Тех, кто со своим движением лезет в школы. Я дружу со школьниками, у них есть сайты, где они проверяют домашние задания — и там вылезала реклама этих вот «недель гордости», понимаете? Это зашквар полный.

— Вы какое-то время жили в Москве и там же продюсировали молодых музыкантов. Почему всё-таки вернулись в Екатеринбург и как сейчас обстоят дела с поиском и поддержкой талантов?

— Я не то чтобы уехал: наоборот, сейчас живу одной ногой в Екатеринбурге, а другой — в Москве, потому что объективно есть вещи, которые нужно делать там. В том числе это касается проектов в поддержку будущих молодых музыкантов.

Справедливости ради должен сказать, что я не то чтобы продюсировал группы, потому что это подразумевает, что ты взял артиста, подписал контракт, вкладываешь в него деньги и так далее. Я занимался консультацией, творческой поддержкой и в каком-то смысле педагогикой.

Раньше у меня был проект «Рок-герой». Он никуда не делся, мне по-прежнему многие группы присылают свои композиции на рецензию, я являюсь членом жюри огромного количества всяких фестивалей. Сейчас решу свои творческие проблемы и обязательно займусь созданием своего лейбла.

— Он будет в Москве или Екатеринбурге?

— Лейбл — это понятие вне географии, потому что музыку присылают группы со всей России. Всегда можно либо найти студию в регионе, либо привезти музыкантов в Москву. Где я — там и лейбл.

— Когда братья Галлахеры объединились ради нового турне Oasis, многие наши читатели пошутили, что теперь очередь за братьями Самойловыми. Это возможно?

— Тут дело в том, что у нас с братом очень много разногласий именно гуманитарно-философского и социального толка. В некотором смысле этот процесс синхронизован с нашим отношением с братским украинским народом. Это вопрос настолько же сложный, но вполне себе представимый — что мы когда-нибудь выйдем на какое-то другое взаимодействие с этим прекрасным запутавшимся народом.

Так же и мой брат по каким-то причинам запутался и необъективно понимает жизнь. Но он, наверное, думает точно так же про меня. Возможно, когда-нибудь мы придем к консенсусу, но пока идет фаза специальной военной операции.

— Но вы не говорите «никогда»?

— Слушайте, жизнь остроумна. Я же хочу, чтобы Россия и Украина когда-нибудь прекратили военные действия, сели за стол и пошли дальше двигаться. У нас же с Чечней это получилось, так почему с Украиной не получится? А значит, это и у нас с братом может получиться.

— Что вас вдохновляет спустя столько лет заниматься музыкой?

— Я считаю, что вдохновение — это категория сугубо личная, и она соотносится с тем, что называют духовным развитием или духовной деградацией. Я в определенной степени фаталист. У нас внутри, как свечка, горит желание — и самый сложный вопрос в том, поддержим ли мы этот огонь или он погаснет, когда мы обрастем привычками, самоуспокоенностью или отчаянием, что ничего не получится.

Называйте это как угодно: психологией, парапсихологией, религиозным мышлением или эзотерикой — но, если ты себя разгадываешь и не только смотришь на достижения, но и отыскиваешь в себе недостатки, которые мешают двигаться дальше, тогда это вдохновение будет тебя вести и дальше, оно будет гореть до последнего дня. Пока ты сам не скажешь: «Я всё сделал, можно уходить».

— Когда было лучше: в 90-е или сейчас?

— Мне интересно сейчас, потому что я продолжаю быть любопытным к жизни, я не застрял в воспоминаниях, мне интересно найти свое применение в сегодняшнем мире, в развивающейся стране. Конечно, мы тогда были молодыми, у нас было больше здоровья и сил, но сейчас мы обладаем мудростью, которой готовы поделиться.

Почитайте также наше интервью с Глебом Самойловым — в 2021 году он рассказал, как так получилось, что безумная популярность «Агаты Кристи» не обеспечила ему безбедную жизнь, как он справился с пандемией и что самое главное понял к своим годам.