«Сдохну как сутулая собака»: откровения школьницы о жизни в реабилитационном центре Анны Хоботовой

Сегодня в Подмосковье задержали объявленную ранее в розыск ростовчанку Анну Хоботову, организовавшую в России сеть рехабов, в которых издевались над детьми. Ее центры работали больше семи лет, за исключением небольшого скандала в 2022 году, правоохранителей они не интересовали. Так продолжалось до тех пор, пока в конце ноября в Подмосковье не случилась трагедия. Сразу начали вскрываться ужасающие подробности того, как на самом деле обращались с детьми в центрах, где их должны были лечить за деньги родителей. Первый такой центр открылся в Ростове. Наши коллеги из 161.RU поговорили 16-летней Юлией (имя изменено. — Прим. ред.), которая добровольно попала в этот рехаб, а через четыре месяца чудом смогла сбежать.

— Юлия, можете рассказать, как вы оказались в этом центре?

— Я попала туда добровольно в 15 лет, потому что связалась с не очень хорошей компанией. Несколько раз употребила запрещенные вещества. Поняла, что это может далеко зайти, что «наглупила» и лучше как бы пресечь проблему в корне. Поэтому с родителями мы устроили семейный совет, и я сказала, что да, нужно, наверное, мне помочь, потому что вряд ли я смогу дальше контролировать эту ситуацию. Ну и чтобы вырваться из плохой компании, естественно.

— Затем вы нашли этот центр, родители созвонились с ними, и что нужно было дальше сделать? Какие-то документы подписать, вещи собрать?

— На консультанта (так называли персонал центра. — Прим. ред.) оформлялась доверенность на ребенка. Мы ходили к нотариусу, где нам, к слову, не хотели это оформлять. Хотя я добровольно ложилась в центр, по своему желанию хотела лишить себя свободы.

То есть всё выглядит более-менее законно, хотя у меня мама работает в судебной системе и сразу сказала, что это какой-то подпольный центр, и удержание детей в любом случае незаконно, хоть даже с доверенностью.

Но вообще там есть еще такая услуга, чтобы они сами приехали домой и забрали ребенка. Приезжают мужчины, скручивают и везут в центр. Родители при этом только что-то подписывали. Называются эти мужчины «интервенты».

Кого-то и обманом привозили. Один из ребят рассказывал, что мама сказала ему, будто они едут в зоопарк, а приехали в реабилитационный центр.

— Что это был за дом? Сколько комнат, на сколько человек? Были ли удобства?

— Это частный двухэтажный дом на Катаева, 87. Вообще, адрес на официальном сайте подделан (на сайте указан юридический адрес. — Прим. ред.). Настоящий адрес выдается родителям перед заселением и только после оплаты за первый месяц.

Я там провела четыре месяца, пока не сбежала. В это время нас там было около 30 человек. Комнаты четыре, то есть где-то по 8 человек на комнату. Иногда кого-то отправляли спать в зал на диван, потому что новых привозили и мест не хватало. Была еще игровая.

Дом большой, метров 200. Но пространства на 30 человек не хватало категорически. Кондиционеры работали очень плохо, отопление тоже. Условия были странные, но приспособиться в любом случае можно.

На 30 человек два туалета, по одному на этаж. Мы вот жили на втором и как-то вечно в очереди стояли, ждали.

— А ванная была?

— На душ давалось 10 минут каждому. Одна ванная, ходили по 2–3 человека. За это время нужно было раздеться, помыться, одеться. Если не успеваешь, то «капают субординации».

— Что это значит?

— Одно из наказаний за проступки. Это когда тебя заставляют писать унизительный текст много-много раз, до 3000. Мальчик у нас как-то сидел и четыре дня писал. Пока не напишешь — не поешь.

Текст к примеру такой: «Только через боль и бессонные ночи я смогу понять, что если я буду нарушать субординацию с любящим и лечащим меня персоналом, то сдохну как сутулая собака под обоссанным забором между ног своей соигольницы, так и не познав всех прелестей трезвой жизни».

— Как вас там кормили?

— Мы сами себе готовили. Утром встаешь и готовишь себе завтрак. Причем без рецептов, что умеешь, и из, честно говоря, очень плохих продуктов. Конкретно у меня родители платили в месяц 75 тысяч за рехаб. Сладкое нам давали, дай бог, раз в месяц. Деньги на еду скидывали отдельно, с 30 человек — с каждого 500–700 рублей в день. Но по отчетным чекам выходило гораздо меньше.

Продукты были явно очень дешевые. Я точно помню, что я готовила кашу, и мы добавляли примерно одну пачку сахара на кастрюлю на 30 человек. И из этого сахара выползали какие-то жуки. Мне вообще такие условия жизни были не принципиальны, но вот два туалета на 30 человек — это было очень обидно.

Еще у нас были ночные дежурства. Одного из детей поднимают ночью, часа в три, наверное, чтобы он всех пересчитал и так далее. Каждый дежурил плюс-минус два часа. То есть сна практически не было. Вот это очень-очень сильно выматывало. Особенно, учитывая, что очень часто лишали сна весь коллектив за плохое поведение кого-то одного. У нас практически не было нормального сна.

— А лишали сна как? Вам мешали спать или не давали ложиться?

— Ну, допустим, с помощью физических изнурительных наказаний. Например, меня однажды наказали, мне нужно было 500 раз присесть. Иначе я не пойду спать.

— Кто-то пытался не слушаться?

— Тут проблема, что могут поднять всю семью — мы так там назывались — и заставить в братском кругу приседать 500 раз, тысячу раз. Если кто-то слабо присел или как-то не так, то не засчитывалось всем.

Если кто-то не слушается, то это называется «саботаж». Вообще, в реабилитационных центрах, насколько я знаю, это очень распространенная тема, что когда ты входишь в «саботаж», то есть отказываешься что-либо делать, что тебе приказывает персонал, то тебя лишают еды. И пока ты самостоятельно не захочешь выйти из саботажа, тебя не покормят.

А если даже захочешь выйти из «саботажа»… Я, допустим, пробыла в нем всего два дня. Ну потому что невозможно столько не есть. Вот чтобы выйти из него, мне нужно было вымыть весь этот дом, вылизать с тряпками. Остальные дети озлоблены, естественно, таким отношением, ходят и указывают тебе, где ты плохо помыл, где тут грязно. И ты перемываешь. Наверное, часа четыре всё это делаешь, прежде чем тебя, наконец, покормят. И то не в какой-то двойной порции.

— Сами порции были нормальные, дети наедались?

— Нет, порции всегда маленькие абсолютно у всех. Не наедаешься вообще. А когда впадаешь в «саботаж», тебя вообще не кормят. У нас был мальчик, которого не кормили две с половиной или три недели. Потому что он лежал в этом «саботаже». Мальчик падал в обмороки, но в больницу его так и не отвезли. Он вообще не ходил, просто лежал.

Потом его уже просто из жалости начали кормить. Он, когда приехал к нам, весил около ста килограммов. Вот за эти три недели он сбросил 20. Очень сильно похудел.

— Сколько взрослых было в центре, много персонала? На сайте центра написано, например, что с детьми работают врачи и психологи.

— Нет-нет-нет, никаких врачей не было. То есть на сайте утверждалось, что будет вестись работа психолога, консультанта, там будут врачи, которые будут выдавать таблетки, например, психически нестабильным детям, у которых были какие-то приемы препаратов. Нет. Там был один взрослый, чаще всего одна женщина. Вот она над нами издевалась.

— То есть взрослые сменялись?

— Женщина дежурила по 5 дней, на два дня выходил мужчина. Выходные, наверное, у нее были.

— А с родителями вы вообще не могли общаться, чтобы им рассказать, что там происходит?

— Смотрите, позвонить дают каждую неделю. На пять минут, раз в неделю. И рядом с тобой, когда ты разговариваешь, сидит консультант. И ты ничего не можешь лишнего сказать. Иначе это будет считаться манипуляцией на звонке. Тебя убеждают, что если ты обмолвишься о том, что с тобой делают, тебе всё равно не поверят родители. Ну в общем-то всё так и происходило. Они мозги родителям конкретно промывали.

Всё во время звонка контролировалось. Ты не должен был даже говорить о том, что тебе морально плохо и ты хочешь домой. Это было запрещено. Нельзя было плакать. Если начинаешь, то звонок тупо отключали против твоей воли.

— Но, я так понимаю, детей в центре всё же не били, как сейчас рассказывают про другие филиалы в Подмосковье и Екатеринбурге?

— Сильно били только одну девочку, потому что у нее случались какие-то истерики. Потому что ей, наверное, требовалась всё-таки психиатрическая помощь — точно не консультанта, которая сама признавалась, что у нее нет даже психологического образования.

Эту девочку били, причем до гематом. Били сами дети. Просто консультант говорил, ну всё, начинайте ее избивать. Причем в жаргонной такой манере, тюремной, матерными словами. Говорила: заломайте ее там как-то, сделайте что-нибудь, чтобы она заткнулась. А озверевшие дети вымещали свою злость.

Был еще у нас мальчик, ему, по-моему, лет восемь было. Он там очень долго находился. Его тоже заламывали, били. Раздевали его, чтобы он замолчал. Потому что у него тоже были какие-то истерики.

И был еще мальчик Тимур (имя изменено. — Прим. ред.), приемный сын Анны Хоботовой (эти данные озвучили два источника редакции, информация пока официально не подтверждена. — Прим. ред.). Насколько я знаю, она взяла его из детского дома, а потом запихнула в этот рехаб, потому что он был неуправляем. Его сейчас уже обратно в детский дом сдали. А до этого он год находился в реабилитационном центре.

Он где-то месяц питался кашей без соли и сахара, очень маленькими порциями. Без хлеба. Он сидел целый месяц без света в подвале. Это очень маленькая комнатка. Его там запирали и иногда просто приносили поесть.

— Саму Анну вы когда-нибудь видели? Она приезжала в центр, вы общались?

— Да, мы с ней лично знакомы. Она приезжала к нам за то время, что я была — с 24 февраля по 1 июля — раз восемь. Знаете, что мы с ней делали? Снимали постановочные видеоролики с детьми. Она собирала в кучку тех, кто хотел сниматься, и делала ролики, чтобы потом выложить в свои соцсети. Она же их активно вела, я когда сбежала оттуда, то смотрела ее посты.

В общем, они вместе рисовали плакаты, говорили, как им нравится в центре, что они всё осознали, что они духовно растут, что не хотят оттуда уходить. Знаете, там очень сильное психологическое давление. Даже если ребенок был бунтарем, он сломается. Он в итоге принимает эту программу, начинает этим гореть, жить. Это как секта, у детей меняются глаза. Я отрицала всё до последнего, пока не сбежала.

Дети говорили: «Господи, как я благодарен этому центру, спасибо большое Анне, консультантам, они подарили мне новую жизнь». Они ходят будто бы зомбированные. И их устраивает вообще всё, что там происходит. Сутками сидят, не едят, пишут унизительные тексты и говорят: «Большое спасибо, мне это так помогает». Это промыв мозгов конкретный.

Тебе говорят, что ты там на много лет, что ты оттуда не выйдешь, пока не повзрослеешь. И были дети, кто там уже несколько лет находится.

— Вы уверены, что Хоботова знала, что происходит в ее центрах?

— Да, безусловно! Она приезжала и могла сама выдавать какие-то наказания. Причем за какие-то ситуации совсем высосанные из пальца. Анна стоит и говорит что-то вроде: «Давай триста субординаций, ты что-то уже совсем рамсы попутал». Но только с матом говорила.

— За то время, что вы там были, кто-то вышел, вылечился? Возможно, дети, которые там находились дольше, рассказывали про такие случаи?

— При мне вышло, наверное, три человека. С одной из девочек я до сих пор поддерживаю контакт. Она тоже очень негативно отзывается о центре. Причем у нее получилось вступить в трезвую жизнь. Но это благодаря тому, что она продолжала на воле ходить к психологу. Она мечтала снова употреблять, но родители поняли, что это нужно лечить какими-то другими методами.

Были те, кто действительно выписались. Яростно жили программой, наверное, им и правда помогало. Не на всех же действуют просто уговоры или какие-то добрые беседы. В центре, понятно, что всё было жестко, чтобы была дисциплина. Но это было уже очень-очень сильное перегибание границ всех возможных.

— Расскажите, как был организован распорядок дня? Во сколько вставали, во сколько ложились, чем занимались в течение дня?

— Мы вставали в восемь. Потом зарядка. Если кто-то ее не очень активно выполнял, то были последствия — наказывали. Затем делали завтрак.

Потом было первое собрание. 30 человек садились на табуретки в круг. Потом были какие-то прописи. Еще мы должны были писать, вести «Дневник чувств». В нем нужно описывать свои действия, мысли. Его писать часа два, но это, если прям сесть и напрячься. Иногда было дольше. Если не отпишешь, то тоже наказывали. Наказывали вообще за всё.

Иногда были социальные игры. Например, мы орали во всю глотку, чтобы выпустить пар. Это называлось «работа с напряжением».

Но вообще, помимо этих собраний, времени свободного было довольно много. И, как объяснить, кроме этих прописей заняться было и нечем. Сначала было разрешено книги читать, но потом их отменили. Телевизора, естественно, не было.

— Вы могли общаться с другими детьми?

— Очень часто это запрещалось. Если консультант заметит, что дети общаются о прошлом, то это называется «разгон тяги», «гонять тягу». Тогда им «ставят границу». С такими нельзя не то что рядом сидеть, нельзя с ними разговаривать, передавать что-то, например, вилку на кухне.

Общаться всегда можно было очень малому количеству детей. Эти границы ставились практически всегда. Причем необоснованно. Консультанты боялись, что мы будем друг с другом говорить о прошлом, скучать по времени, когда были на свободе.

— А во сколько отбой был?

— В 11 вечера. Но опять же, эти ночные дежурства…

— На улицу вас выпускали вообще? Дом же частный, наверняка был двор.

— Нет, категорически нет. На улицу нельзя было выходить вообще. Двор был, это я точно помню. Но все окна были в решетках и таких пленках непрозрачных, которые нельзя было сдирать. Мы не видели ни травинки на улице. Поэтому огромное чудо, что когда мы выезжали на улицу, я сумела сбежать.

— На экзамены вас возили в обычную школу? На сайте центра говорится, что детей учат по школьной программе во время пребывания.

— Да. Нас переписали в другую школу, соседнюю. Получается, как по месту прописки новой. И вот мы ездили туда сдавать экзамены. Нам, конечно, угрожали, что если попытаемся сбежать, то нас забьют, переломают ноги. Но мне всё равно было, я была в ужасном состоянии, мне нужно было сбежать.

— Получается, вас обучали в центре?

— Нет. Говорили изначально, что будут какие-то занятия с репетиторами, которые будут приходить и обучать. У нас почти все были школьниками, кроме одного маленького мальчика. Ставили один телефон перед нами, и там шли какие-то видеоуроки. Но ничего слышно не было, не видно эту доску, на которой пишут уравнения, решения. Причем у нас же у всех очень разный возраст был, а уроки одни и те же.

— Как же вы сдавали экзамены, если ничего не учили?

— Мы абсолютно ничего не знали. Я заканчивала 9-й класс, и у меня были нулевые знания. Я сумела сдать экзамены, потому что они все там проплаченные. Эта школа, куда нас возили, она сотрудничает с этим центром.

— Когда вы сбежали, вы пытались обратиться в полицию?

— Да, я пыталась написать заявление, ну они как-то старательно пытались это замять, отговорить. Потому что Хоботову в Ростове знают в принципе все.

Я давно хотела рассказать свою историю, но не знала, куда идти, с кем говорить. Пока это (шумиха в СМИ после инцидента в московском центре Хоботовой. — Прим. ред.) не началось.

Добавим, что в Свердловской и Московской областях в рехабах Анны Хоботовой уже прошли обыски. Правоохранители показали, как содержали детей. Возбуждены уголовные дела. В Ростовской области, где начиналась история с центрами, ни об одном обыске или возбужденном уголовном деле официально не сообщалось. По последней информации, Анну Хоботову задержали в Подмосковье.