Организатор смерти депутата ГД Старовойтовой — про полковника Смирнова и убитого им журналиста Максимова. Взгляд из тюрьмы

Впервые с медиа разговаривает виновный в смерти депутата Госдумы Старовойтовой Юрий Колчин. Было время, когда журналист Максимов смотрел ему в глаза, а с его убийцей он долго сидел в одной камере. Неожиданно?

Этот материал ждал своего дня. 21 сентября в Санкт-Петербурге простились с Максимом Максимовым на Смоленском кладбище.

«Максимова я хорошо помню. Сразу обратил на него внимание», — говорит автору Юрий Колчин. Он ни разу в жизни не общался с прессой, но друг друга мы знаем давно — в 90-е Колчин неслабо стоял в иерархии «тамбовских». Когда я ему позвонил, он меня понял и пришел на встречу.

— Максимова я запомнил не потому, что он освещал наш процесс. Журналистов же было много.

Из статьи Максима Максимова в петербургском журнале «Город»: «Длинноволосый, с бородкой, Юрий Колчин — обвиняемый в организации убийства Старовойтовой — напоминает скорее интеллигента-разночинца, нежели головореза и лидера преступной группировки. При каждом удобном случае он заявляет суду о своей невиновности и о том, что дело сфабриковано ФСБ. Знакомые с Колчиным свидетели утверждают, что он человек религиозный, в его офисе всем бросалось в глаза обилие православной литературы и атрибутики, а ежедневно, утром и вечером, там проходили молебны с участием иеромонаха Романа».

— В отличие от большинства репортеров он писал свои репортажи спокойно, постоянно общался и со стороной Старовойтовой, и с нашими адвокатами. Не знаю, что он думал про себя, но выглядело это нейтрально, даже независимо. Он никогда не переходил на личности, а другие это себе позволяли. Это же легко — набрасываться на запертых в клетке за убийство политического лидера, да еще и ярко-либерального. Времена-то были не сегодняшние, — рассуждает Колчин.

Из статьи Максимова: «Заказ на устранение Старовойтовой был получен Юрием Колчиным, согласно обвинительному заключению, от „неустановленного лица“. Раз нет заказчика, считают адвокаты обвиняемых, то нет и мотива преступления. Можно ли в этом случае говорить о 277-й статье УК (покушение на жизнь политического деятеля)? Скорее речь может идти о 105-й (убийство), но — только в случае убедительной доказательной базы. А она, по мнению защиты, не выдерживает критики».

Юрий Колчин назвал на одном из заседаний предъявленные ему обвинения «шизофренией». Его адвокат Валерий Сандальнев, комментируя ходатайство обвинения о продлении срока пребывания под стражей, заявил, что прокуратура исходит из принципа «презумпции виновности».

В задачу автора не входит интервью. Важна интонация. Я не задаю вопросов, и Колчин добавляет: «Иногда мы встречались взглядами, я видел, что это думающий человек, а не как некоторые, заряженные на „фас“. Были моменты, когда мы даже подолгу смотрели в глаза друг друга. Только когда нашли его тело, я прочитал, что он занимался театром, культурой. Наверное, отсюда его вдумчивость, а не голые либеральные нападки».

— Помню, как вдруг он не пришел на очередное слушание. Повторю: журналистов было очень много, но этого я сразу заметил. Привык к нему. Чуть позже узнал, что он пропал, потом другое. В камере же у нас был телевизор. Мы даже между собой это обсуждали, а сидел я с разными персонажами. Мне было жалко его. Его не хватало. А остальные журналисты… они — щелк-щелк, им сенсацию подавай. Конечно, тогда я не мыслил, как сейчас, но свое чувство я помню. А про то, что произошло с Максимовым, я понимал уже тогда, ведь летом 2005 года Михаил Александрович Смирнов зашел в мою камеру.

— Миша зашел в камеру на пиджаке, рубашке, спокойный, подтянутый, поздоровался и тут же отвернулся и стал читать «пропаганду» — правила поведения и нахождения арестованного в следственном изоляторе, висящие на стене. Я смотрю на него — прикольный парень. Хотя он был постарше меня. Я много где побывал — и на войне, и в тюрьме, а такое видел лишь один раз.

По характеру, конечно, он лидер, но это сразу не заметно. Физически он очень сильный. Это тоже не очень видно. Вроде такой щуплый, маленького роста, а в прогулочном дворике, например, делал до десяти подходов с подтягиванием по 20 раз. Я вот со спортом на «ты», в спецназе многому научился, а не вытягивал до его уровня.

Мы с ним вместе сидели больше полугода точно, пока меня на этап не поставили в 2006 году.

— Что-то еще, Юра? — хотел подтолкнуть я. Мне немного не хватало объема. А получилось так: «Что еще, Максим?»

Из последнего судебного репортажа Максимова: «В ответ на вопрос гособвинителя об отношении Галины Старовойтовой к казачеству (главный обвиняемый в ее убийстве Юрий Колчин — не только знакомый экс-депутата от ЛДПР Михаила Глущенко, но и видный деятель казачьего движения) Ольга Васильевна ответила:

— Казачество — широкое понятие. На мой взгляд, часто казачество питается ксенофобией, я к этому настороженно отношусь и думаю, что Галя относилась так же. Хотя наша мать родом из яицких казаков. Но везде есть разные люди».

Напечатаны эти строчки Максимовым 21 июня 2004 года, через неделю Смирнов убьет журналиста.

— Во! — улыбнулся Колчин. — Может быть, первый раз в истории питерской тюрьмы ФСБ в камере у арестантов появился не подконтрольный операм телефон. Его Миша затащил. Как — не понимаю. Там же не как в Крестах: шлеп-шлеп, следующий — обыскивают после свиданий, встреч с адвокатами так, будто ты террорист, взятый с поличным. Вежливо, но — ноги врозь, руки в гору. Так вот мы ухитрились месяца четыре этим телефоном пользоваться. Потом расслабились и спалились. Мы оба были в отказе, мол, не знаем, откуда телефон. Так они Мишу загрузили телефоном, а меня симкой. И обоих репрессировали: лишили классного прогулочного дворика.

Конечно, я знал, что его связывают с убийством Максимова, да и понимал всё, но в тех обстоятельствах такого не спрашивают, да и я не за огурцы сидел. К тому же Смирнов был в полном отказе по своему делу, и я тоже был в полном отказе по своему делу. Мне его позиция и сила духа были близки.

Сегодня Смирнов ждет отправки на СВО. О его последнем слове в день прощания вы можете прочитать на 47news.